Смерть за $42 500: история Светланы Гук о лечении мужа в одесской клинике Odrex

История Светланы Гук – это рассказ о надежде, которая обернулась многолетней борьбой за правду. В 2019 году её муж, прошедший тяжёлое лечение от онкологии за границей, обратился за консультацией и операцией в частную одесскую клинику Odrex. По словам Светланы, врачи уверяли семью, что вмешательство возможно и шансы на успех высокие – муж сможет вернуться к нормальной жизни. Но после операции состояние пациента резко ухудшилось и вскоре он умер. 

В интервью УНН Светлана Гук подробно, шаг за шагом, воссоздает события: от постановки диагноза и подготовки к операции до смерти мужа, судебных разбирательств и попыток добиться расследования. Это рассказ о том, как семья, пришедшая за помощью, оказалась в ситуации, где, по убеждению Светланы, финансовые интересы стали важнее человеческой жизни.

– Светлана, давайте начнём с самого начала. Когда и при каких обстоятельствах вы узнали о диагнозе мужа?

– В 2018 году у моего мужа была обнаружена опухоль вилочковой железы – тимома. В июне 2018 года он перенёс операцию в Израиле. После этого там же ему сделали 27 облучений и 6 курсов химиотерапии. Последний курс химиотерапии закончился в апреле 2019 года.

Формально врачи его отпустили: дали документы, всё было написано на иврите. Но при этом качество жизни и самочувствие мужа после лечения не улучшились. И он принял решение ещё раз обратиться за консультацией – уже в Украине.

В июне 2019 года мы обратились в "Одрекс" со всеми медицинскими документами и полной историей болезни. Мы подробно рассказали, что и где было сделано, какие препараты применялись, сделали акцент на том, что последний курс химиотерапии был всего два месяца назад, назвали конкретные препараты – тяжёлые.

В "Одрексе" мужа дополнительно обследовали. Врачи были настроены очень оптимистично. Нам пообещали, что операция возможна и что шанс на успех высокий. Моего мужа консультировал и вёл кардиохирург Дмитрий Викторович Турлюк. Он же его оперировал. Также был заведующий реанимацией Павловский Максим Эдуардович. Турлюк был настроен очень оптимистично, говорил, что есть все шансы вернуться к обычной, полноценной жизни. Он даже сказал фразу, которая у меня навсегда в памяти: "Мы ещё книгу о вас напишем".

– То есть в Odrex вам фактически давали гарантии?

– Да. Конечно, мимоходом говорили, что любое оперативное вмешательство может иметь риски. Но основной упор делался на то, что операция технически возможна, что всё будет успешно и хорошо.

Кроме того, Турлюк сказал, что во время операции потребуется трансплантация фрагментов сердца и специальный биоматериал, который в Украине не производится – его нужно покупать в Беларуси. Также он сказал, что для этого будет приглашён онколог из Беларуси – Сергей Еськов.

За приобретение биоматериала и привлечение этого врача мы отдельно передали наличными $2500 – прямо в кабинете, из рук в руки Турлюку. Никаких чеков, никаких документов не получили.

– Общая сумма лечения была известна заранее?

– Суммы постоянно менялись. Сначала называли одну, потом другую, потом третью. В итоге речь шла примерно о $42 500. Менеджер Галина Павловна Белоус объясняла, что в эту сумму заложены возможные осложнения, и обещала, что при выписке будет перерасчёт, а остаток вернут.

– Как проходила подготовка и сама операция?

– 11 июля 2019 года муж оплатил операцию и все сопутствующие услуги. Чеки у нас есть, но там просто указано "медицинские услуги" и суммы – без указания конкретных услуг. Причём позже я обратила внимание, что чеки были подписаны разными датами.

12 июля мужа госпитализировали. Я весь день была с ним. Позже, уже в суде, я увидела в медицинских документах запись, что 12 июля ему якобы сделали 8 переливаний крови. Это меня поразило – я была с ним весь день и никаких переливаний не было.

Операция состоялась 13 июля рано утром. Я проводила мужа в операционную. В течение дня я постоянно звонила – каждые два часа. Только ближе к полуночи мне сказали, что операция закончена, муж в реанимации.

– Когда вы поняли, что что-то пошло не так?

– Утром 14 июля я пришла в реанимацию. Это был единственный раз, когда я видела мужа в относительно адекватном состоянии. Он меня узнал, но говорить не мог – был в кислородной маске.

– Что вам сказали врачи сразу после операции?

– Меня встретил врач Турлюк. Я спросила о состоянии моего мужа. И в тот момент Турлюк озвучил, что операция проведена и, в общем-то, прошла успешно.

Он сказал: "Мы всё сделали. Мы провели трансплантацию фрагментов сердца. Опухоль удалили. Всё зачистили, всё хорошо".

Но затем добавил, что операция прошла не так, как планировалось. Изначально они собирались делать доступ сбоку, между рёбрами – более щадящий вариант. Но, по его словам, "что-то не получилось", и им пришлось делать полную торакотомию, то есть полностью вскрывать грудную клетку мужа.

При этом он подчёркивал: "Технически всё хорошо, всё замечательно, всё очень хорошо".

Я пообщалась с мужем настолько, насколько это было возможно. Говорить он не мог – был в кислородной маске. Мы общались глазами, знаками. Потом я ушла. В течение дня я звонила в клинику. Мне говорили, что всё вроде бы нормально, всё хорошо. Сказали, что он даже покушал и попил воды.

Вечером того же дня, это было часов шесть–семь, когда я снова позвонила, мне сказали, что растёт мочевина, повышается креатинин, ухудшаются почечные показатели.

Мне сообщили, что, возможно, сегодня его переведут на аппарат искусственной почки. Но при этом добавили: "Вы не переживайте, это обычная практика, ничего страшного, это нормально, в порядке вещей".

– Что происходило дальше?

– А уже на следующий день, 15 июля, мне начали поступать звонки от менеджера – Белоус Галины Павловны.

До операции все организационные вопросы и разговоры мой муж вёл именно с ней. Стоимость операции тоже озвучивала она. И эта стоимость постоянно менялась: сначала называли одну сумму, потом другую, потом третью.

В итоге была названа сумма в эквиваленте около $40 000. Муж тогда спросил: "Подождите, вначале речь шла о совсем другой сумме".

На что Белоус сказала, что операция сложная и в эту сумму заложена вероятность развития осложнений. Мол, "всё должно пройти хорошо, но если вдруг что-то пойдёт не так, деньги уже заложены, а при выписке мы сделаем перерасчёт и вернём остаток". Это было сказано до операции.

– Что изменилось 15 июля?

15 июля мне начали звонить уже с паникой в голосе. Белоус говорила, что состояние мужа ухудшается, начались проблемы с лёгкими. По голосу было очень слышно, что она нервничает.

Она начала спрашивать, какие препараты химиотерапии ему вводились. Я сказала: "Все названия препаратов вам были озвучены ещё до операции, делался акцент, что последний курс был всего два месяца назад, и что препараты были тяжёлые".

Я назвала эти два препарата. После этого Белоус сказала, что нужны деньги.

Я ответила: "Подождите, была уплачена очень немаленькая сумма". На что она сказала, что та сумма, которая была заложена на развитие осложнений, уже исчерпана.

То есть за два дня эти деньги каким-то образом "улетучились". И начиная с 15 июля мне по несколько раз в день, каждый день звонили с требованиями денег.

– Как в этот момент с вами общались врачи?

– Ситуация резко изменилась. Со мной начали говорить совсем по-другому. На мои вопросы, что происходит с мужем, мне уже отвечали холодно. Причём мне говорили, что у него отказывают лёгкие, аппарат ИВЛ не справляется. Но это звучало от менеджера Белоус, а не от врачей. Она же говорила, что нужен аппарат ЭКМО (ред. это метод временной поддержки жизни при тяжёлой дыхательной или сердечной недостаточности, когда аппарат забирает кровь из организма, насыщает её кислородом и возвращает обратно, фактически заменяя работу лёгких или сердца,ЭКМО применяется только в критических состояниях), что в Одессе его нет, в клинике Odrex его нет, и его нужно доставлять из Киева.

Я сказала: "Вы обещали, что с моим мужем всё будет хорошо. Делайте всё, что нужно, спасайте моего мужа". Мне сказали: "Хорошо, будем подключать ЭКМО".

Позже, когда я изучала медицинскую документацию, я не нашла ни одного подтверждения, что аппарат ЭКМО действительно доставлялся из Киева.

Не было ни договоров, ни актов, ни документов на доставку, ни бумаг об эксплуатации, ни стоимости использования этого аппарата. Ничего.

При этом в счёт включили 240 тысяч гривен, что на тот момент было около 10 тысяч долларов, – за ЭКМО, без каких-либо подтверждающих документов.

– Вы обращались за альтернативным медицинским мнением?

Да, но это были не иностранные специалисты. Я уже после смерти мужа, когда изучала медицинскую документацию, обратилась к онкологам в частном порядке.

И когда они посмотрели документы, мне сказали, что в медицинской документации указан диагноз по международной классификации – неоперабельная четвёртая стадия онкологического заболевания.

Мне прямо сказали: моего мужа ни в коем случае нельзя было брать на операционный стол.

Сказали, что операция и наркоз с большим объёмом кислорода спровоцировали полиорганную недостаточность – и, грубо говоря, операция его убила.

– В каком состоянии был ваш муж в реанимации?

– Каждый раз я видела, извините за выражение, какую-то непонятную субстанцию. Огромное тело, огромную голову. В зале было очень холодно, а под тело загоняли горячий воздух. Я вообще не понимала, что происходит. Мне сказали: "Чтобы он не замёрз".

Когда я спрашивала, что вы сделали с моим мужем и почему он так выглядит, Павловский, Максим Эдуардович, сказал мне: "Если вас что-то не устраивает – вы можете забрать мужа и перевезти его в любую другую клинику. Он вполне транспортабелен".

– Позже у вашего мужа случилась остановка сердца, верно?   

– Да. Мне не сообщили, что с 15 на 16 июля у мужа произошла остановка сердца. Я узнала об этом только позже, когда в судебном порядке получила доступ к медицинским документам. Только тогда я увидела, что у него была остановка сердца. Мне об этом не сказали вообще.

У меня есть устойчивое подозрение, что именно с этого момента тело моего мужа держали на аппаратах с целью последующего выкачивания денег.

– Как выглядело давление со стороны клиники?

– Я каждый день по несколько раз ходила в больницу. Меня пускали без проблем. Но каждый раз происходило одно и то же: как только я приходила, тут же появлялся медицинский директор Дмитрий Гавриченко, затем прибегал второй – Щербаков.

И они вдвоём начинали требовать оплатить пребывание тела моего мужа в клинике. Каждый день менеджер Белоус давала мне бумажки с суммами. Суммы были сумасшедшие. Максимальная – 99 тысяч гривен в день. Причём долг они считали задним числом – с 13 июля, со дня операции.

– Вы обращались к генеральному директору?

– Да. Со всеми этими вопросами я обращалась к генеральному директору – Тиграну Арутюняну. Я говорила: "Посмотрите, сколько денег с нас взяли. Посмотрите, что вы сделали с моим мужем. Мне больше нечем платить".

В ответ я слышала одно и то же: "Вы должны оплатить медицинские услуги".

А потом он сказал мне в лицо: "Мы вас лишим домов, квартир, дач. Если нет денег – отдайте документы на квартиру нашим юристам, они всё оформят и продадут". Я расцениваю это как вымогательство. Это были прямые угрозы.

– Что происходило после смерти мужа?

– Утром 24 июля мне позвонили и сообщили, что муж умер. Мы с родителями пришли в клинику, но к нам очень долго никто не выходил.

Менеджер Белоус повторяла только одно: "Вы должны оплатить долг".

Нас держали там, наверное, полдня. Потом мне дали бумагу, где на одном листе был и отказ от претензий, и отказ от вскрытия. Я была в ужасном состоянии и подписала.

Через час мне позвонил агент похоронного бюро "Анубис" – Евгений Констандаки. Он уже знал о смерти мужа и мой номер телефона.

 – Вы обращались в правоохранительные органы?

– Да. Спустя время, когда я немного вышла из шокового состояния, мне удалось открыть уголовное производство. Это было в декабре 2022 года.

Но с тех пор расследование фактически стоит на месте. Мне прямо в лицо об этом говорили. Первый следователь – Найденова – заявила мне: "Я занимаюсь вашим делом в свободное от основной работы время", а затем добавила, что делом клиники никто заниматься не будет, потому что "всё руководство лечится в Одрексе".

Я настаивала на следственных действиях, на доступе к медицинской документации. Следователь подавала ходатайство, но оно было составлено настолько небрежно, что следственный судья его не удовлетворил. Мне пришлось самой участвовать в подготовке повторного ходатайства, с детальным описанием всех обстоятельств.

– Проводились ли медицинские экспертизы?

– Да. По моему гражданскому иску суд назначил медицинские экспертизы. Первая экспертиза проводилась в Одессе. Она была проведена с многочисленными нарушениями.

Специалисты, которых привлекли к экспертизе, не являлись членами экспертной комиссии, кроме одного онколога. Несмотря на это, именно их выводы легли в основу итогового заключения.

Кроме того, экспертная комиссия самовольно изменила формулировки вопросов, которые были определены судом – изменился и объём, и суть вопросов. Это наводит на мысли, что результат экспертизы был заранее предопределён и не в мою пользу.

– Почему вы считаете экспертизу сомнительной?

– Во-первых, в медицинской документации клиники прямо указан диагноз – неоперабельная четвёртая стадия онкологического заболевания.

Во-вторых, онколог в выводах экспертизы не дал ответа о целесообразности операции, сославшись на отсутствие КТ-данных. При этом сама клиника не предоставила полный пакет документов, хотя они у них были.

Экспертиза длилась полтора года, но комиссия так и не запросила дополнительные материалы через суд, хотя имела на это право. Вся документация и обследования у меня были на руках.

– Была попытка повторной экспертизы?

– Да. Нам удалось добиться назначения повторной экспертизы в Киеве. Мы отправили полный пакет документов, все диски, обследования, переводы израильских медицинских документов. Однако Киев дважды возвращал материалы.

Первый раз – с формальной отпиской, что экспертиза невозможна из-за отсутствия результатов вскрытия. Во второй раз – указав, что результат будет недостоверным, так как я подписала отказ от вскрытия. При этом возникает логичный вопрос: почему Одесса провела экспертизу без вскрытия, а Киев – отказался?

фото документов редакции предоставила Светлана Гук

Из всего объёма вопросов только один касается причины смерти, и он действительно упирается во вскрытие. Все остальные вопросы – правильность назначения лечения, обоснованность операции, действия врачей – можно исследовать документально.

Я считаю, что клиника снова использовала свои рычаги влияния, потому что результаты экспертизы были бы не в их пользу.

– Есть ли вопросы к документам о смерти?

– Да, и серьёзные. В справке о смерти стоит подпись врача Давиденко, которая указана как лечащий врач моего мужа. Я не знаю этого врача и никогда с ней не общалась. Я общалась только с Турлюком и Павловским. При этом в справке на первом месте указаны сепсис и пневмония, а злокачественное новообразование – лишь в конце, без уточнений. Все эти документы у меня есть, и они вызывают у меня большие сомнения.

– Что даёт вам силы продолжать борьбу?

– Я не знаю, откуда берутся силы. Я просто должна довести это дело до конца, чтобы смерть моего мужа не была напрасной. Я уже не боюсь. И хочу предостеречь всех: ни в коем случае не обращаться в этот медицинский дом смерти. Это не про медицину. Это бизнес, построенный на человеческой боли, горе и смертях.